«Характер» трактуется в психологии далеко не однозначно. Выше уже обсуждались трудности различения характера и темперамента. Еще больше спорных вопросов возникает при попытке развести понятия «характер» и «личность». В психологической литературе можно найти всевозможные варианты соотнесения этих двух понятий: характер и личность практически отождествляются, т. е. эти термины употребляются как синонимы; характер включается в личность и рассматривается как ее подструктура; наоборот, личность понимается как специфическая часть характера; личность и характер рассматриваются как «пересекающиеся» образования. Избежать смешения понятий характера и личности можно, если придерживаться более узкого их толкования. Представление о личности в узком смысле было уже разобрано в начале предыдущей лекции. Более специальное понимание характера также существует, и я собираюсь вас с ним познакомить.
Проблема уменьшения количества безработных граждан на сегодняшний день является одной из самых актуальных проблем, как для процветающих государств, так и для развивающихся. Об этом свидетельствуют существующие практически во всех странах учреждения специализирующиеся на помощи безработным, социальные программы и пр. В нашем государстве ликвидация безработицы является одной из приоритетных программ по развитию государства, и региональные управляющие органы постоянно отчитываются о такого рода проделанной работе.
Внимательное отношение к проблемам трудоустройства, продиктовано, если систематизировать существующие аргументы, следующими причинами:
a) благосостояние любого государства зависит от количества работающих граждан (т.е. тех кто платит налоги и кормит тех кто не в состоянии заработать себе на жизнь);
b) безработные являются нестабильной, потенциально криминогенной группой в обществе (у безработных более высок риск асоциального поведения);
c) безработные - это социально не защищенные слои населения, требующие материальной помощи в виде доплат, компенсаций, и пр. (т.е. дешевле обходится борьба с безработицей, чем ее содержание).
При наличии такого социального запроса, не удивительно, что данной проблемой занимаются многие исследователи - экономисты, политологи, правоведы, социологи и проч. Однако на наш взгляд конструктивное решение невозможно найти без учета человеческого фактора. В безработице присутствуют четко выраженные психологические аспекты и в конечном итоге именно они играют ключевую роль. Еще более это справедливо для стран пост советского пространства. Даже не психологи все чаще подчеркивают значение субъективных факторов в структурировании рынка труда, в частности, указывается на важную роль сознания, индивидуальных мнений, оценок, ожиданий как работников, так и работодателей (Зиновьев Е. 1992). Не случайно А.В. Брушлинский, обобщая результаты исследований в Институте психологии РАН, пишет, что "общественные движущие силы переместились в последнее время на личностный и социально-психологический уровень деятельности, сознания и поведения реальных людей как субъектов" (Заруцкий Л. 1996).
К сожалению, отечественных психологических исследований посвященных безработице не много и единой позиции на эту проблему не сформировано (Полежаев К. 1992, Заруцкий Л. 1996). Для такой ситуации вполне закономерным является повышенный интерес исследователей к таким психологическим особенностям безработных, на основании которых можно было бы сформулировать определенную психологическую типологию. Объем данной работы не позволяет дать полный и корректный обзор источников, посвященный данному вопросу (Хомутов В., Пельцман Л., Волошина И., Коломоец Л, Михайлова Н. и другие исследователи). Однако необходимо отметить, что в качестве отправной точки для формулирования данных типологий большинство исследователей выбирает различные формы поведенческого реагирования.
При планировании данного исследования, мы предполагали, что поведение безработных в ситуации потери и поиска работы имеет свои типологические особенности. Многие предположения вышеназванных авторов были основаны именно на допущении наличия некой системы в активности безработных. В ином случае пришлось бы признать ситуативность поведения безработных и следовательно отсутствие характерных изменений образа мира индивида, а так же отсутствие индивидуальных предпосылок свидетельствующих о способности эффективно действовать в ситуации потери работы.
Соответственно, начальный этап нашей работы заключался в сборе материала о поведении лиц потерявших работу, с целью дальнейшей систематизации и выделения тех особенностей поведения, которые направлены на выход из кризисной ситуации у данных индивидов.
Как уже было отмечено, понятие безработный подразумевает широкий спектр интерпретаций, в нашем случае, для корректного исследования, необходимо было отобрать именно тех испытуемых, данные о которых позволят представить психологические аспекты поведения безработных.
В результате отбор респондентов для исследования проводился на основании следующих критериев.
В выборку попали те безработные, которые лишились работы вынужденным образом, то есть изначальная активность принадлежала не индивиду, а среде - инициатива увольнения исходила от руководства, либо была вынужденно принятым решением в силу ликвидации, банкротства предприятия на котором работал индивид. Таким образом, в круг испытуемых попадали лишь те, у кого образ жизни изменился действительно вынужденно, а не являлся запланированным этапом.
Из общей массы безработных отбирались те, общий срок пребывания которых в безработном состоянии не превышал одного года. Порождение новообразований, вызываемое изменением ситуации имеют свой конечный этап. Как показывают исследования других авторов основные изменения происходят именно в этот, годичный период (Пельцман Л. 1992). При превышении данного срока наступают устойчивые личностные изменения позволяющие классифицировать индивида как хронического безработного, что в свою очередь приводит к прекращению активности связанной с поиском работы. Необходимо отметить, что таковые изменения наступают при наличии нескольких условий: (Пельцман Л. 1992)
- в данный период индивид не имел даже эпизодических приработков;
- его основная профессия не предусматривает сезонных колебаний в занятости;
- индивид идентифицирует самого себя как безработного и оценивает данный период своей жизни как безработный;
- данный период, при наличии желания найти работу, не заполнен никакой другой имеющей жизненный смысл деятельностью (так, например не происходит личностных деформаций у женщин в декретном отпуске).
Соответственно, все вышеперечисленные критерии, так же использовались при отборе испытуемых.
На данном этапе исследования, в силу невозможности использования для сбора материала о поведении безработных прямого наблюдения, качестве основного метода сбора информации было выбрано не структурированное интервью, позволяющее получить и систематизировать широкий спектр данных.
Так как предстояло решить задачу систематизации действий безработных, основная тема диалога задавалась как - действия индивида направленные на разрешение проблемы безработицы. При первой встрече испытуемому предлагалось описать, каким образом он искал работу, а также события, связанные с поиском или возможностью нахождения работы начиная с момента увольнения и до настоящего момента. В дальнейшем, раз в две недели испытуемый, ходе интервью описывал свои последние действия по поиску работы.
За период 1999-2001 удалось пронаблюдать действия 167 безработных с различным стажем. В большинстве случаев удавалось полностью охватить период безработицы - начиная от потери работы и завершая трудоустройством, наблюдение за безработным так же прекращалось если он переставал соответствовать вышеуказанным критериям.
Интервью с безработными дополняла информация, собранная в ходе беседы с работниками Карагандинского модельного центра занятости, которые в силу своих должностных обязанностей, контактировали с безработными. Данных лиц можно было считать экспертами, так как они имеют длительный опыт наблюдения за лицами, потерявшими работу.
Учитывая характер полученных данных, для их обработки был выбран качественный метод анализа. В качестве критерия, позволяющего систематизировать и классифицировать данные, использовалась степень активности безработных, которую они проявляли при поиске работы. Позже, по результатам работы со служащими центра занятости был добавлен еще один критерий - осознанность своей активности.
В итоге, на основе анализа полученной информации, была обнаружена различная степень выраженности активности но в целом различные формы поведения тяготели к трем полюсам, на основании которых выделены три группы, характеризующие безработных:
1) тип поведения характеризующийся активностью и осознанностью - на протяжении наблюдаемого периода безработный достаточно активно ищет работу, осознает проблемы с которыми он сталкивается и для их преодоления изменяет содержательную сторону своей активности; (например: бухгалтер, после неудачных попыток найти удовлетворяющую его работу по специальности, понимает, что для успешного трудоустройства ему необходимо пройти переподготовку и повысить свою квалификацию, проходит обучение на соответствующих курсах)
2) тип поведения характеризующийся активностью и неосознанностью - на протяжении наблюдаемого периода безработный достаточно активно ищет работу, однако форма и направление поиска работы остаются неизменны даже если они уже не являются адекватными сложившимся условиям; (например: геофизик продолжает искать работу по специальности несмотря на то, что эта профессия в данном регионе не пользуется спросом на рынке труда)
3) тип поведения характеризующийся пассивностью - на протяжении наблюдаемого периода безработный не прилагает активных усилий к поиску работы, хотя ощущает необходимость трудоустройства (например: безработный после ряда неудачных попыток, перестает искать работу, так как "работы в городе нет", "устроиться на хорошую работу можно только по знакомству" и проч.)
Можно предположить, что для пассивного типа поведения так же характерно разделение по критерию осознанности - неосознанности существующих проблем, однако, в данном случае, выбранный нами метод не позволяет выделить такого разделения.
Учитывая мнение работников центра занятости, а так же очевидность ситуации, можно заключить, что наиболее успешный поиск работы осуществляют лица с первым типом поведения, наименее успешны безработные с третьим типом, промежуточную позицию между ними занимают те, кто реализует второй тип поведения.
Несмотря на то, что степень активности на протяжении периода наблюдения заметно колебалась, можно констатировать - есть в целом более активные и есть в целом менее активные безработные. На наш взгляд, данные колебания носят ситуативный характер и объясняются различными условиями среды в которой осуществляется поиск работы (например материальное положение испытуемого, спрос на рынке труда и т.д.).
Устойчивую тенденцию к сохранению активности - пассивности, а так же осознанности - неосознанности можно объяснить только через личностные особенности испытуемых, сформированные еще до ситуации увольнения. Таким образом, можно говорить о наличии личностных предпосылок эффективного или не эффективного поведения безработных.
Работа над выявлением вышеуказанных предпосылок, имеет большое практическое значение работы центров занятости, так как позволяет получить прогноз успешности самостоятельного поиска работы безработным, а следовательно осуществлять дифференцированный подход к лицам потерявшим работу, делая акцент прежде всего на тех кто не в состоянии решить эту проблему без посторонней помощи.
Перспективным, на наш взгляд, является поиск таких предпосылок, прежде всего в ценностно-смысловой сфере, так как такие устойчивые проявления поведенческих форм не могут не найти отражения в данном пространстве.
Информация об авторе: Панченко Антон Викторович, окончил Карагандинский Государственный Университет, работает там же (факультет философии-психологии). е-mail: anton_pan@rambler.ru
Введение
Психология и ее разделы
Прикладные области
Клинический психолог
Психолог-консультант
Школьный и промышленный психолог
Педагогический психолог и психолог-эргономист
Другие разделы практической психологии
Область научных поисков
Генетическая психология
Психология личности
Социальная психология
Фундаментальные исследования
В ряду психопатия—норма можно отметить вполне характерные и существенные для пограничной психиатрии закономерности. В этом континууме психопатические состояния, следующие «непосредственно после» вялых и латентных форм эндогенных психозов, отличаются особенным богатством клиники: психопатология здесь оказывает постоянное и всестороннее воздействие на жизнь «психопата» и так или иначе детерминирует его биографию. Свидетели описывают ее полно, картинно и красочно: она меняется во времени, претерпевает разного рода метаморфозы, накладывает мощный отпечаток на все, даже самые ординарные поступки и чувства своего носителя. Но чем дальше в названном ряду от процессуальных состояний, тем бледнее, однообразнее, призрачнее, прозрачнее ткань психопатии, тем более она сужается, ограничивается в своих проявлениях критическими периодами жизни и «стрессовыми» обстоятельствами, тем беднее, элементарнее даже кризисные ее проявления, сводящиеся к нервности, раздражительности, вспыльчивости, — психопатия здесь стремится к своему пределу и уничтожению через оскудение симптомов и единообразие в бедности. Отобрать в этом совершенно аморфном, расплывчатом материале случаи, более других «интересующие» психиатра, не представляется ни возможным, ни целесообразным. Здесь и вправду уместнее измерение тех или иных характеропатических черт: нервности, тревожности, вспыльчивости и т. д. — неким инструментом типа количественных шкал или градуированных «психометров». Само по себе это разложение феноменологически богатой, самодостаточной и замкнутой в себе психопатии на единообразные, повторяющиеся «нервные» проявления, ее клиническое «вырождение», таит в себе важный момент: здесь, по-видимому, скрывается антитеза генетической детерминированности и средового формирования характера и — соответствующая ей, но обратная — пропорция бедности и богатства клиники. Повторяющиеся от случая к случаю скудные описания таких «вырожденных» психопатов идут не от обследователя и не от его «информантов». Даже хорошие рассказчики теряют здесь красноречие и отделываются бледными, из случая в случай повторяющимися определениями вроде: «вспыльчивый, но отходчивый», «нервный, но в остальном нормальный», «скрытная, но ничего больше» и т. д. — т. е. сам язык, лучший знаток душевной патологии и объективный исследователь психики, здесь тускнеет, теряет гибкость и красочность, что означает, что беднеет и обезличивается сам предмет изображения.
Единственно характерным и показательным для новейшей психологии является то, что она, при описании всех переживаний, значительно сильнее, чем это делалось раньше, выделяет их целостные черты. Она заранее не стремится к описанию первоначально изолированных совокупностей и их отдельных целостных черт и не переходит, под их влиянием, к ярко выраженному, отнюдь не целостному расчленению на так называемые "элементарные содержания" (Elementarinhalte), как это раньше зачастую имело место 1.
В противовес этому наше теперешнее психологическое исследование много сильнее и в высшей степени сознательно (зачастую опять-таки слишком односторонне!) направлено в сторону целостного изучения. Это новое направление в исследовании2 сыграло важную и эффективную роль для психологии как взрослого, так и ребенка. Однако настойчивее и убедительнее, чем в отношении сознания взрослого, психические целые в их своеобразии и доминирующем значении находят свое доказательство в известных проявлениях психической жизни ребенка. По крайней мере, для человека, в данном деле стоящего несколько в стороне, эта большая убедительность на детском материале несомненна.
К самым веским доказательствам данного факта я отношу выражение в рисунке маленьких детей известных обобщающих примитивных целостностей, а следовательно и целостных качеств, на своеобразное строение которых уже указывали многочисленные другие примеры, с которыми мы имели дело в рамках данного сообщения. Что же касается выражения простых изображений двух или трех измерений на рисунках маленьких детей, то в этом отношении я должен отослать к психологическим описаниям и иллюстрациям, опубликованным раньше3.
Из них, например, видно, что весьма часто цилиндр изображается не как сумма или соединение кожуха и поверхностей срезов, а как сверху, снизу и кругом своеобразно округленное целое, в виде одного единого в высшей степени целостного овала. Или, например, когда ребенок изображает куб в виде квадрата, а это зачастую имеет место, квадрат этот часто означает не одну отдельно взятую поверхность всего куба, как обычно прежде предполагалось, а сжатое выражение многосторонней или даже всесторонней квадратности куба.
Дальнейшей основной чертой ранних детских рисунков, сделанных по простым планиметрическим или стереометрическим образцам, является следующее: подлежащие передаче формы двух или трех измерений находят свое выражение не в соответствии с объектом (и притом этого соответствия здесь нет ни в духе понимания взрослых, ни в духе понимания детей), а главным образом в соответствии с тем воздействием, которое они оказывают на наблюдателя. Это значит, что предмет не изображается в его изолированном вещественном бытии.
Ребенок вообще не передает нечто ему противостоящее, отделенное от него той пропастью, которая существует между нами, взрослыми, и "предметами", и которая действительно делает эти предметы чем-то "противопоставленным" по отношению к нам. Напротив, ребенок часто выражает в рисунке преимущественно способ воздействия предмета на него самого, так как для него предмет многообразно сплетен с его наблюдателем и образует с ним тесный комплекс. Здесь мы видим многочисленные, весьма своеобразные целостности, в ярко выраженном виде встречающиеся лишь в детских переживаниях. Эти целостности охватывают в переживании ребенка, с одной стороны, его психическо-телесную примитивность, а с другой стороны, самую вещь. В них часто решающее господство над целым принадлежит взаимодействующим связям между обоими полюсами, между ребенком и вещью. Это господство заходит так далеко, что нередко вещественность едва проглядывает из-под действенности отношения ребенка к вещи4. Наибольшее же воздействие впечатления от оптического объекта состоит в первую очередь отнюдь не в оптически воспринятых качествах данных предметов, а преимущественно в таких особенностях, которые играют главную роль при тактильно-моторном взаимопротивопоставлении (Auseinandersetzung) ребенка с объектами. Таким образом наибольшее влияние должно быть отнесено за счет качеств предмета, могущих быть воспринятыми тактильно-моторным путем, и за счет тактильно-моторных воздействий самого предмета на ребенка, особенно же за счет реактивных и активных ответных проявлений самого ребенка. Все эти перекрестные воздействия значительно и во многих отношениях превосходят оптическое, они даже часто сильно отодвигают оптическое на задний план в пользу других, преимущественно тактильно-моторных сторон переживания, отличающихся, как правило, очень сильно акцентуированной эмоциональной аффективной и волютивной окраской.
Таким образом становится ясным, что детское графическое изображение этих переживаний, имеющих своим основным моментом, как правило, не-оптически-предметное, отнюдь не заключается в непосредственной передаче или в копии изолированно-оптического. Графически выражая эти свои переживания, ребенок часто стремится уловить каким бы то ни было образом преимущественно не-оптическое. Для нас, взрослых, в общем превалирующее значение имеют оптические свойства и задачи оптического изображения при графической передаче предмета <...>. Однако, основываясь на этом, мы отнюдь не должны отыскивать преимущественно оптического осознавания предмета в графическом изображении его ребенком. Напротив того, способы выражения, имеющие место в детской графике, носят значительно более опосредствованный характер. Они являются посредником между нами и тем чрезвычайно многим и разнообразным, что не может быть передано непосредственно оптическим путем уже по одному тому, что оно само содержит очень многое, часто почти исключительно не-оптическое. До сих пор эту опосредствованную функцию выражения в детском рисунке мы обозначали просто словом "символическая". Скоро мы однако убедимся и притом яснее, чем это было уже намечено в последних изложениях, что термин "символический" крайне недостаточен для выражения описанного своеобразия графического выражения в раннем детстве.
Наилучшими примерами примитивного выражения такого взаимопротивопоставления ребенка и объекта может служить изображение углов, например, у ромба, треугольника или у куба, или передача острия конуса. Заостренность всех этих форм передается на ранних ступенях развития повсюду в виде своеобразного выражения динамики углов и заострений и того, главным образом, тактильно-моторного взаимного противопоставления, которое существует между ними и ребенком, а вовсе не в виде копирующего срисовывания соответствующих линий или поверхностей, образующих данный угол или заострение. Как графическое выражение острия мы здесь встречаем: один или даже несколько лучей, острые наросты, вздутые, колючие выступы или, очень часто, одну основательную точку, помещенную в направлении действия острия5.
Во всех этих случаях находит свое выражение не только то фигурное или пространственное, что присуще углу или острию, но и взаимодействие между углом или острием, с одной стороны, и рукой ребенка, с другой. Часто даже подчеркивается почти исключительно это взаимодействие, причем перевес находится на стороне то одних, то других черт соответствующего переживания, объединенного в один тесный комплекс.
Или, например, фигура, состоящая из квадратной решетки, охотно передается в виде конгломерата маленьких квадратов или кружков, которые должны выражать наличие дырок в фигуре и даже самый момент проникания через эти дырки6.
Или при передаче круглых предметов в детском решении обычно участвует то, что эти предметы могут кататься, и что есть возможность их постижения кругом со всех сторон <...>7.
Короче говоря, всякий раз, тем или иным способом, привлекается для участия в графическом изображении то жизненное, деятельное, нередко многостороннее взаимопротивопоставление, которое имеет место между ребенком и объектом и нередко играет почти исключительную, решающую роль в этом деле.
Опыты, недавно произведенные нами над учениками деревенской школы для взрослых (Fortbildungsschuler) и над несколькими "простыми людьми" более старшего возраста, жителями захолустного провинциального городка, показали нам, насколько глубоко коренятся в человеческой натуре вышеуказанные примитивности, характеризующие стиль ребенка в период раннего детства. Этим испытуемым мы предлагали для рисования те же объекты, которые до того были даны и детям, и, как правило, их рисунки отличались от работ маленьких детей большой склонностью к перспективе. Однако наряду с этим, нередко в виде странного смешения стилей, повсюду выступали весьма примитивные черты, уже знакомые нам из работ маленьких детей. Например, мы находим в этих рисунках вышеуказанное стремление передавать вещи не с одной единой точки зрения, создающейся при их рассмотрении с определенного места, а так, чтобы дать выражение самой сущности вещей. Так в некоторых рисунках, изображающих куб, мы находим характерное соединение различной окраски или разнообразных отметок, расположенных на различных его сторонах, т. е. таких основных свойств, которые, будучи присущи различным частям куба, не могут быть восприняты при рассмотрении вещи с одной стороны. Или даже мы встречаемся с соединением в одно комплексное, относительно гештальтированное примитивное целое таких свойств объекта, которые сами по себе расположены друг рядом с другом в совершенно расчлененном виде. Так, например, к нашему удивлению мы здесь снова натолкнулись на слияние круглости и удлиненности цилиндра в один характерный овал, т. е. на то, что мы так часто наблюдали у детей дошкольного возраста. Совершенно очевидно, что преподавание рисования в народной школе зачастую прививает лишь побеги, которые очень быстро снова отмирают.
Своеобразие этого естественного примитивного стиля выступает, как и следовало ожидать, еще с большей силой, когда усложняются условия восприятия подлежащих передаче объектов, например, сокращается время экспозиции <...>.
Сверхценные идеи понятнее в сравнении с бредом.
Бред – признак психоза (сумасшествия) и не встречается у пациентов, для которых написано это пособие. «Бред» – русское слово (от «брести – бродить» в значении «блуждать»), с давних пор обозначающее в психиатрии болезненную, непонятную логически и психологически убежденность человека в том, чего на самом деле нет. В английском, немецком, французском языках бред обозначается словами, происходящими от латинского «delirius» – «безумный», «помешанный».
Да, человек с бредом (в истинном смысле) серьезно болен. Подлинный смысл этого расстройства стал, однако, понятен психиатрам только в начале нашего века – через сравнение с другими открытыми-описанными расстройствами, внешне похожими на бред. Это – навязчивости, болезненные сомнения, сверхценные идеи.
От навязчивости и болезненного сомнения бред отличается, прежде всего, своей болезненной убежденностью, а от сверхценной идеи – отсутствием психологической понятности содержания бреда по отношению к жизненной реальности. Например, больной с бредом ревности убежден, что жена ему изменяет, но убежден только потому, что она выбросила старые туфли («хочет быть ногами красивее» – непременно для «любовника»). Другой пожилой больной убежден в том, что у него сифилис, так как он начал потихоньку лысеть.
Так или иначе, в большей или меньшей степени, но все мы вынуждены заниматься вещами, нас не интересующими, встречаться с людьми, которые нам неприятны. Если время, которое мы отводим такого рода малоприятному общению, становится значительным, то наша жизнь стремительно приобретает монотонный и малоинтересный характер, работа начинает нас раздражать, настроение падает до нуля.
Человеческий характер нашей жизни придают межличностные отношения и общение, имеющее личностный характер. Развитие этих отношений предполагает наличие некоторых навыков, главный из которых - умение открыто говорить о своих чувствах и желаниях, предпочтениях и склонностях, умение видеть и понимать чувства и желания партнера, его отношение к нам самим и событиям внешнего мира.
Привлекательность диагностики общих, а не специальных способностей состоит в том, что есть возможность решить "одним махом" ряд проблем, поскольку общие способности необходимы для любой деятельности и, по мнению многих исследователей, вносят основной вклад в детерминацию успешности.
Типичной является теория "интеллектуального порога" Г.Перкинса, который на основании массы корреляционных исследований утверждает, что для овладения каждой деятельностью нужен необходимый и достаточный уровень интеллекта. Если интеллект у индивида ниже этого уровня, индивид не может работать, но превышение интеллекта над необходимым уровнем не дает прироста продуктивности. Различия продуктивности у лиц, чей интеллект превышает "пороговый" уровень будут определяться мотивацией, личностными чертами и т.д., но не различиями интеллекта. Главное: этот эффект относится к любой деятельности (трудовой, учебной и пр.).
Теплов Б. М. Проблемы индивидуальных различий. М, 1961, с. 9—20.
При установлении основных понятий учения об одаренности наиболее удобно исходить из понятия "способность".
Три признака, как мне кажется, всегда заключаются в понятии "способность" при употреблении его в практически разумном контексте.
Во-первых, под способностями разумеются индивидуально-психологические особенности, отличающие одного человека от другого; никто не станет говорить о способностях там, где дело идет о свойствах, в отношении которых все люди равны. В таком смысле слово "способность" употребляется основоположниками марксизма-ленинизма, когда они говорят: "От каждого по способностям".
Во-вторых, способностями называют не всякие вообще индивидуальные особенности, а лишь такие, которые имеют отношение к успешности выполнения какой-либо деятельности или многих деятельностей. Такие свойства, как, например, вспыльчивость, вялость, медлительность, которые, несомненно, являются индивидуальными особенностями некоторых людей, обычно не называются способностями, потому что не рассматриваются как условия успешности выполнения каких-либо деятельностей.
В-третьих, понятие "способность" не сводится к тем знаниям, навыкам или умениям, которые уже выработаны у данного человека. Нередко бывает, что педагог не удовлетворен работой ученика, хотя этот последний обнаруживает знания не меньшие, чем некоторые из его товарищей, успехи которых радуют того же самого педагога. Свое недовольство педагог мотивирует тем, что этот ученик работает недостаточно; при хорошей работе ученик, "принимая во внимание его способности", мог бы иметь гораздо больше знаний. <...>
Когда выдвигают молодого работника на какую-либо организационную работу и мотивируют это выдвижение "хорошими организационными способностями", то, конечно, не думают при этом, что обладать "организационными способностями"—значит обладать "организационными навыками и умениями". Дело обстоит как раз наоборот: мотивируя выдвижение молодого и пока еще неопытного работника его "организационными способностями", предполагают, что, хотя он, может быть, и не имеет еще необходимых навыков и умений, благодаря своим способностям он сможет быстро и успешно приобрести эти умения и навыки.
Эти примеры показывают, что в жизни под способностями обычно имеют в виду такие индивидуальные особенности, которые не сводятся к наличным навыкам, умениям или знаниям, но которые могут объяснять легкость и быстроту приобретения этих знаний и навыков. <...>
Мы не можем понимать способности... как врожденные возможности индивида, потому что способности мы определили как "индивидуально-психологические особенности человека", а эти последние по самому существу дела не могут быть врожденными. Врожденными могут быть лишь анатомо-физиологические особенности, т. е. задатки, которые лежат в основе развития способностей, сами же способности всегда являются результатом развития.
Таким образом, отвергнув понимание способностей как врожденных особенностей человека, мы, однако, нисколько не отвергаем тем самым того факта, что в основе развития способностей в большинстве случаев лежат некоторые врожденные особенности, задатки.
Понятие "врожденный", выражаемое иногда и другими словами—"прирожденный", "природный", "данный от природы" и т. п.,—очень часто в практическом анализе связывается со способностями. <...>
Важно лишь твердо установить, что во всех случаях мы разумеем врожденность не самих способностей, а лежащих в основе их развития задатков. Да едва ли кто-нибудь и в практическом словоупотреблении разумеет что-нибудь иное, говоря о врожденности той или другой способности. Едва ли кому-нибудь приходит в голову думать о "гармоническом чувстве" или "чутье к музыкальной форме", существующих уже в момент рождения. Вероятно, всякий разумный человек представляет себе дело так, что с момента рождения существуют только задатки, предрасположения или еще что-нибудь в этом роде, на основе которых развивается чувство гармонии или чутье музыкальной формы.
Очень важно также отметить, что, говоря о врожденных задатках, мы тем самым не говорим еще о наследственных задатках. Чрезвычайно широко распространена ошибка, заключающаяся в отождествлении этих двух понятий. Предполагается, что сказать слово "врожденный" все равно, что сказать "наследственный". Это, конечно, неправильно. Ведь рождению предшествует период утробного развития... Слова "наследственность" и "наследственный" в психологической литературе нередко применяются не только в тех случаях, когда имеются действительные основания предполагать, что данный признак получен наследственным путем от предков, но и тогда, когда хотят показать, что этот признак не есть прямой результат воспитания или обучения, или когда предполагают, что этот признак сводится к некоторым биологическим или физиологическим особенностям организма. Слово "наследственный" становится, таким образом, синонимом не только слову "врожденный", но и таким словам, как "биологический", "физиологический" и т. д.
Такого рода нечеткость или невыдержанность терминологии имеет принципиальное значение. В термине "наследственный" содержится определенное объяснение факта, и поэтому-то употреблять этот термин следует с очень большой осторожностью, только там, где имеются серьезные основания выдвигать именно такое объяснение.
Итак, понятие "врожденные задатки" ни в коем случае не тождественно понятию "наследственные задатки". Этим я вовсе не отрицаю законность последнего понятия. Я отрицаю лишь законность употребления его в тех случаях, где нет всяких доказательств того, что данные задатки должны быть объяснены именно наследственностью.
Далее, необходимо подчеркнуть, что способность по самому своему существу есть понятие динамическое. Способность существует только в движении, только в развитии. В психологическом плане нельзя говорить о способности, как она существует до начала своего развития, так же как нельзя говорить о способности, достигшей своего полного развития, закончившей свое развитие. <...>
Приняв, что способность существует только в развитии, мы не должны упускать из виду, что развитие это осуществляется не иначе, как в процессе той или иной практической или теоретической деятельности. А отсюда следует, что способность не может возникнуть вне соответствующей конкретной деятельности. Только в ходе психологического анализа мы различаем их друг от друга. Нельзя понимать дело так, что способность существует до того, как началась соответствующая деятельность, и только используется в этой последней. Абсолютный слух как способность не существует у ребенка до того, как он впервые стал перед задачей узнавать высоту звука. До этого существовал только задаток как анатомо-физиологический факт. <...>
Не в том дело, что способности проявляются в деятельности, а в том, что они создаются в этой деятельности. <...>
Развитие способностей, как и вообще всякое развитие, не протекает прямолинейно: его движущей силой является борьба противоречий, поэтому на отдельных этапах развития вполне возможны противоречия между способностями и склонностями. Но из признания возможности таких противоречий вовсе не вытекает признание того, что склонности могут возникать и развиваться независимо от способностей или, наоборот, способности—независимо от склонностей.
Выше я уже указывал, что способностями можно называть лишь такие индивидуально-психологические особенности, которые имеют отношение к успешности выполнения той или другой деятельности. Однако не отдельные способности как таковые непосредственно определяют возможность успешного выполнения какой-нибудь деятельности, а лишь своеобразное сочетание этих способностей, которое характеризует данную личность.
Одной из важнейших особенностей психики человека является возможность чрезвычайно широкой компенсации одних свойств другими, вследствие чего относительная слабость какой-нибудь одной способности вовсе не исключает возможности успешного выполнения даже такой деятельности, которая наиболее тесно связана с этой способностью. Недостающая способность может быть в очень широких пределах компенсирована другими, высокоразвитыми у данного человека...
Именно вследствие широкой возможности компенсации обречены на неудачу всякие попытки свести, например, музыкальный талант, музыкальное дарование, музыкальность и тому подобное к какой-либо одной способности.
Для иллюстрации этой мысли приведу один очень элементарный пример. Своеобразной музыкальной способностью является так называемый абсолютный слух, выражающийся в том, что лицо, обладающее этой способностью, может узнавать высоту отдельных звуков, не прибегая к сравнению их с другими звуками, высота которых известна. Имеются веские основания к тому, чтобы видеть в абсолютном слухе типичный пример "врожденной способности", т. е. способности, в основе которой лежат врожденные задатки. Однако можно и у лиц, не обладающих абсолютным слухом, выработать умение узнавать высоту отдельных звуков. Это не значит, что у этих лиц будет создан абсолютный слух, но это значит, что при отсутствии абсолютного слуха можно, опираясь на другие способности — относительный слух, тембровый слух и т. д., выработать такое умение, которое в других случаях осуществляется на основе абсолютного слуха. Психические механизмы узнавания высоты звуков при настоящем абсолютном слухе и при специально выработанном, так называемом "псевдоабсолютном" слухе будут совершенно различными, но практические результаты могут в некоторых случаях быть совершенно одинаковыми.
Далее надо помнить, что отдельные способности не просто сосуществуют рядом друг с другом и независимо друг от друга. Каждая способность изменяется, приобретает качественно иной характер в зависимости от наличия и степени развития других способностей.
Исходя из этих соображений, мы не можем непосредственно переходить от отдельных способностей к вопросу о возможности успешного выполнения данным человеком той или другой деятельности. Этот переход может быть осуществлен только через другое, более синтетическое понятие. Таким понятием и является "одаренность", понимаемая как то качественно своеобразное сочетание способностей, от которых зависит возможность достижения большего или меньшего успеха в выполнении той или другой деятельности.
Своеобразие понятий "одаренность" и "способности" заключается в том, что свойства человека рассматриваются в них с точки зрения тех требований, которые ему предъявляет та или другая практическая деятельность. Поэтому нельзя говорить об одаренности вообще. Можно только говорить об одаренности к чему-нибудь, к какой-нибудь деятельности. Это обстоятельство имеет особенно важное значение при рассмотрении вопроса о так называемой "общей одаренности"...
То соотнесение с конкретной практической деятельностью, которое с необходимостью содержится в самом понятии "одаренность", обусловливает исторический характер этого понятия. Понятие "одаренность" лишается смысла, если его рассматривать как биологическую категорию. Понимание одаренности существенно зависит от того, какая ценность придается тем или другим видам деятельности и что разумеется под "успешным" выполнением каждой конкретной деятельности. <....>
Переход от эксплуататорского строя к социализму впервые открыл высокую ценность самых различных видов человеческой деятельности и снял с понятия "одаренность" ту ограниченность, от которой не могли избавить его даже лучшие умы буржуазной науки.
Существенное изменение претерпевает и содержание понятия того или другого специального вида одаренности в зависимости от того, каков в данную эпоху и в данной общественной формации критерий "успешного" выполнения соответствующей деятельности. Понятие "музыкальная одаренность" имеет, конечно, для нас существенно иное содержание, чем то, которое оно могло иметь у народов, не знавших иной музыки, кроме одноголосой. Историческое развитие музыки влечет за собой и изменение музыкальной одаренности.
Итак, понятие "одаренность" не имеет смысла без соотнесения его с конкретными, исторически развивающимися формами общественно-трудовой практики.
Отметим еще одно очень существенное обстоятельство. От одаренности зависит не успех в выполнении деятельности, а только возможность достижения этого успеха. Даже ограничиваясь психологической стороной вопроса, мы должны сказать, что для успешного выполнения всякой деятельности требуется не только одаренность, т. е. наличие соответствующего сочетания способностей, но и обладание необходимыми навыками и умениями. Какую бы феноменальную и музыкальную одаренность ни имел человек, но, если он не учился музыке и систематически не занимался музыкальной деятельностью, он не сможет выполнять функции оперного дирижера или эстрадного пианиста.
В связи с этим надо решительно протестовать против отождествления одаренности с "высотой психического развития", отождествления, широко распространенного в буржуазной психологии. <...>
Имеется большое различие между следующими двумя положениями: "данный человек по своей одаренности имеет возможность весьма успешно выполнять такие-то виды деятельности" и "данный человек своей одаренностью предрасположен к таким-то видам деятельности". Одаренность не является единственным фактором, определяющим выбор деятельности (а в классовом обществе она у огромного большинства и вовсе не влияет на этот выбор), как не является она и единственным фактором, определяющим успешность выполнения деятельности.
К публикации подготовил Кирилл Костиков